— Эй, Петр Первый! Все равно знаем: в бочках сидите.
Ребята даже дышать перестали. Затекли ноги, болели спины, а шевельнуться было нельзя: при малейшем движении бочки качались.
— В бочках сидят! Честное пионерское, в бочках! Бежим подымем тревогу! Это разведчики ихние!
— Чудак ты, право, человек! Подымем тревогу, а здесь никого не окажется. Смешно, прямо!
— Давай спрыгнем, посмотрим.
— И поломаем шеи.
— Ну, давай я один спрыгну, собой пожертвую. Хочешь?
— Собой жертвовать нетрудно. А ты попробуй без жертв захватить. Это другое дело.
— А как… без жертв?
Два трикотажа стали шептаться так тихо, что карбиды ничего не могли услышать. Потом маленький хихикнул и спросил:
— На веревке?
— Ну да, — ответил Бурлак.
Они опять зашептались.
— Ладно, сторожи. Я сейчас! — громко сказал Бурлак и вышел из погреба.
Некоторое время стояла полная тишина. Было слышно, как над люком дышит и смыгает носом маленький трикотаж. Вдруг он поворочался наверху и довольным тоном объявил:
— А Мишка за белой крысой пошел!
Карбиды почуяли недоброе. Леня снова взглянул на Таню. Она еще больше сжалась в своей бочке и спрятала язык, продолжая смотреть одним глазом исподлобья вверх.
— Эй, Петр Первый, выходи лучше! — угрожающе крикнул трикотаж.
Карбиды молчали. Сердца их отчаянно бились. Хотелось шумно, глубоко вздохнуть, а мальчишка над люком, как назло, притих.
Прошло минут десять. Наверху раздались шаги, и снова послышался шопот:
— Зачем за ногу? За хвост! Осторожней, дурак, уронишь!.. Потихоньку! Потихоньку!
Между бочками Лени и Тани появилась в воздухе белая крыса. Вертясь и покачиваясь, суча розовыми лапками, она медленно опускалась, привязанная на шпагате за хвост. Вот она заскребла передними лапками земляной пол и села, поводя острой мордой с подвижными усиками.
— Эй, Петр Первый, выходи! Хуже будет!
Таня, бледная, закусив губу, пристально смотрела на крысу. Сжатые кулаки ее с острыми косточками слегка дрожали.
Шпагат натянулся и дернул крысу за хвост. Она поползла в сторону Лени, волоча за собой веревку. Леня знал, что белые крысы не боятся людей. Так оно и оказалось. Крыса вошла в бочку и, наступив лапой на Ленин мизинец, стала его обнюхивать. Леня приподнял было другую руку, чтобы схватить крысу и не пустить ее к Тане, но вспомнил, что трикотажи могут дернуть за веревку, и раздумал.
Шпагат снова натянулся и вытащил крысу в проход между бочками.
— Так все бочки обследовать! Понимаешь? — услышали ребята шопот Бурлака.
— Есть все бочки обследовать!
Белая крыса бесшумно ползала по дну погреба. Она то заползала в одну из бочек, то снова появлялась на черном земляном полу, и пять пар внимательных глаз, скрытых от трикотажей, следили за каждым ее движением.
Вот она снова очутилась между Лёней и Таней и снова направилась к Лёне…
Веревка натянулась. Крыса остановилась, а потом повернула к Тане.
Бочка, в которой сидела Вава, качнулась. На счастье, трикотажи не заметили этого.
Таня крепко зажмурила глаза. Все сильней и сильней дрожали ее сжатые кулаки и худенькие плечи. Крыса часто останавливалась, сворачивала в сторону, но все же приближалась к ней. Вот она вошла в бочку, обнюхала дрожащий кулак и, неожиданно вскочив на Танину руку, стала карабкаться на плечо. Не разжимая глаз, Таня широко открыла рот, и Леня понял, что сейчас раздастся тот истошный, пронзительный визг, который раздался вчера вечером на линейке трикотажей. Но визга он не услышал. Таня сжала зубы и больше не делала ни одного движения. А крыса забралась на ее плечо и подползла к шее. Ее белые усики шевелились возле самого Таниного уха.
Снова дрогнула бочка, в которой сидела Вава. Леня не боялся крыс, но по спине его бегали мурашки, когда он смотрел на звеньевую.
Где-то далеко прозвучал горн. В ту же секунду крыса вылетела из бочки. Дрыгая лапами, она взвилась вверх и исчезла.
— Хватит дурака валять! — проворчал над люком Бурлак.
— Да честное пионерское, мне показалось… — уже совсем неуверенно сказал его товарищ.
— Мало чего тебе показалось! Сначала проверь, потом подымай панику. Идем!
И трикотажи ушли из погреба.
Один за другим вылезли из бочек измученные, грязные карбиды. Они собрали свои вещи и приставили лестницу. Никто из них не сказал ни слова.
Молчали они и наверху. Леня стал привязывать концы проводов к аппарату, остальные сели по своим местам и приникли к щелям между досками.
От пережитого волнения жажда усилилась. Каждому казалось, что вот-вот потрескается кожа на языке. Но все молчали и время от времени поглядывали на Таню. Она стояла на коленях перед дверью и не отрывалась от щели.
— Аппарат готов, — тихо сказал Леня.
Звеньевая молчала, попрежнему глядя в щель. Перед белым домом выстроились четырехугольником трикотажи. Опять заиграл горн. Послышалась дробь барабана, и красный, горящий на солнце флаг рывками поднялся вверх.
— Передай, — не оборачиваясь, сказала Таня: — «Флаг у противника поднят».
Ленька облизнул пересохшие губы и прислушался к слабому журчанию ручья под холмом. Он знал теперь, что он и его товарищи будут слушать это журчание три часа, пять, может быть восемь и никто из них не скажет ни слова о том, что хочется пить.
Склонив лопоухую голову к аппарату, Леня стал медленно нажимать на ключ, шепча про себя:
— Точка, точка, тире, точка… точка, тире, точка, точка… «Флаг у противника поднят!»
ВЕЗЕМ КАРТОШКУ
Невеселый был вид у нашего обоза, когда мы, сильно отстав от колонны, тащились по узкой дороге среди высокой ржи. Пекло солнце. Жужжали мухи. Облезлая наша лошаденка тянула скрипучую телегу, кивая при каждом шаге головой. На телеге лежала груда всякого отрядного добра, накрытого брезентом, и сверху сидели наши поварихи: Ирина и Зюлейка.
Я не очень унывал в обозе. Не всякому мальчишке поручают такое ответственное дело, как управление лошадью! Я сделал себе из газеты огромную шапку, которая хорошо защищала от солнца, и работал не покладая рук: тянул лошадь под уздцы, кормил ее на ходу пучками травы, отгонял от нее хворостиной мух, осматривал колеса телеги, которые страшно вихлялись. Словом — не скучал. Зато поварихи совсем скисли.
Ирина злыми глазами смотрела на лошадиные уши, Зушка покусывала кончик косы… И обе молчали.
Целую неделю они готовились к походу. Зубрили флажковую сигнализацию, учились ползать по-пластунски, обращаться с компасом и картой.
Вечером накануне похода лагерь выстроился на линейке, и старший вожатый Сергей прочел приказ: такие-то назначались в разведку, такие-то связистами, такие-то санитарами.
— С командой идет обоз в составе одной подводы. Возницей назначается Митя Чижов, старшим поваром — Ира Аникина, ее помощницей — Зюлейка Ибрагимова.
На линейке тихонько засмеялись.
— Стряпухи! — крикнул кто-то.
Ира подняла руку и попросила слова:
— Почему именно меня назначают в обоз?
Сергей сказал, что он мог бы не отвечать на подобные вопросы, потому что приказ командира обсуждать не полагается, но что он, так и быть, ответит:
— В обоз назначили вас троих как самых боевых и расторопных ребят. От вас зависит успех похода. Не будет вовремя готов обед, ужин, завтрак — не сможем мы и продолжать поход.
На линейке перестали смеяться. Даже выступил Леша Лавочкин и спросил, почему его, в таком случае, не назначили в обоз. Поварихи одумались и в один голос закричали, что они согласны.
Весь вечер они принимали от завхоза лагеря всякие продукты, кухонную утварь и очень заважничали оттого, что легли спать позже всех.
Утром после завтрака пионеры, все в белых рубашках и синих трусах, под барабанную дробь выступили в поход, а за ними поплелась наша телега, которая визжала и ныла, словно была живая и у нее что-то болело.
Настроение у поварих быстро начало портиться. Лошадь наша плелась, как черепаха. Ира и Зушка то шли рядом с телегой, то забирались на нее и ехали, стоя на коленях, стараясь разглядеть, что делается впереди. А там то и дело случались всякие интересные события.
Проходя по перелеску, мы заметили, что пионеры вдруг разбежались в стороны от дороги и пошли двумя цепочками под деревьями. Мы поняли, что они прячутся от «вражеского самолета». Нам тоже захотелось спрятаться, но вдоль дороги тянулись глубокие канавы, и свернуть было некуда.
Потом, когда мы выехали на большой луг, пионеры неожиданно исчезли, словно сквозь землю провалились. Впереди послышалось тарахтенье деревянных трещоток, которые служили у нас пулеметами. Обе поварихи вытянули шеи.
— Залегли! — сказала Ира.
— Они атаку кавалерии отбивают! — сказала Зушка.
